Село Шапкино

 

 

                                                 Сайт для тех, кому дороги села Шапкино, Варварино, Краснояровка, Степанищево Мучкапского р-на Тамбовской обл.

 

Алешкин Петр Федорович.ОТКРОВЕНИЕ ЕГОРА АНОХИНА(отрывки)

Aleshkin

Петр Федорович Алешкин родился в 1949 году в деревне Масловка Тамбовской области в крестьянской семье. Трудовой путь начал в 1966 году - после окончания школы стал разнорабочим в колхозе. Через год уехал по комсомольской путевке строить газопровод "Средняя Азия - Центр", работал изолировщиком на компрессорных станциях в Саратовской и Московской областях. Потом вернулся домой, окончил ПТУ, трудился каменщиком. После службы в армии и окончания автошколы работал шофером. Затем уехал в Харьков, где работал вначале в сельской передвижной механизированной колонне кровельщиком, на тракторном заводе слесарем-сборщиком и трактористом, а затем плотником-паркетчиком на домостроительном комбинате и воспитателем рабочего общежития. В Харькове Петр Алешкин занимался в литературной студии ХТЗ. В 1974 году он окончил заочное отделение факультета русского языка и литературы Тамбовского педагогического института, а в 1975 году поступил на заочное отделение сценарного отделения ВГИКа. По комсомольской путевке он отправился на строительство железной дороги Сургут - Уренгой, где начал работать монтером пути. В 1979 году Алешкин переехал в Москву, работал монтером пути на железной дороге в Крюкове, паркетчиком в РСУ ГлавАПУ, старшим редактором в фирме "Фильмреклама". Первая его повесть "Рачонок, Кондрашин и др." была опубликована в Харькове в 1976 году в сборнике "Солнечные зажинки", первая авторская книга "Все впереди" увидела свет в Киеве в 1977 году. В 1980 году Петр Алешкин окончил ВГИК, а с 1982 года связан с издательским делом. В 1982-87 годах он работал в издательстве "Молодая гвардия" - редактором, заведующим редакцией. В 1984 году за книгу, которую придумал и сделал сам, он был отмечен Серебряной медалью ВДНХ. В в 1986-м он был принят в члены Союза писателей СССР. 

В 1989 году Петр Алешкин создает литературно-редакционное агентство "Глагол", где выпускает книги Сергея Максимова "Нечистая, неведомая и крестная сила", Николая Бердяева "Судьба России", сборник "Отречение Николая II", альманах "Глагол" и др. В том же году его избирают директором нового издательства московских писателей "Столица". В 1990 году Алешкин создает газету "Воскресенье", воссоздает журналы "Русский архив" и "Нива". В 1991 году возглавил новое издательство "Голос", в короткий срок ставшее одним из крупнейших в России. В 1991 году Петр Алешкин написал сатирическую повесть "Судороги, или Театр времен Горбачева", а в 1992 году выпустил трехтомное собрание своих сочинений, в которое писатель включил три романа, ряд повестей и рассказов. В 1992 году, по инициативе П.Алешкина, "Голос" совместно с секретариатом СП России учредили первую в России независимую литературную премию имени Льва Толстого; председателем жюри стал Алешкин, а первыми лауреатами - Василий Белов и Валентин Распутин.

ОТКРОВЕНИЕ ЕГОРА АНОХИНА

Аннотация:

В романе «Откровение Егора Анохина» история любви — история страны. Борьба Егора Анохина с Мишкой Чиркуновым за любимую женщину Настеньку, поповскую дочку, разворачивается на фоне революции и гражданской войны, коллективизации и сталинских репрессий, Великой Отечественной и послевоенных лет...

Острый, напряженный сюжет, неожиданные повороты, захватывающие трагические события и, несмотря на все, история любви — сильной, страстной, яркой, на всю жизнь.

Дворы Чиркуновых и Анохиных были в разных концах деревни. Изба Анохиных, по уличному Игнашиных, в Углу, а Чиркуновых — Чиркунов — в Крестовне. В Масловке каждый порядок, часть деревни, по своему называется: Вязовка, Угол, Хутор, Крестовня и собственно Масловка. Деревня сидит в хорошем месте, в низине, там, где сливаются две речки: Криуша и Малая Алабушка. Слившись, они образуют Большую Алабушку. Избы выстроились вдоль рек, стоят не на самом берегу, а в отдалении. От изб к рекам тянутся огороды, упираются в высокие ветлы, которые растут у самой воды. Та часть Масловки, где сливаются реки, а избы сходятся под углом, называется Угол. Отсюда дорога ведет в Мучкап, в Уварово, и далее, в Тамбов. А Крестовня — в противоположном конце, в сторону Борисоглебска. Поэтому в детстве у Егора и Мишки не было общих друзей, и теперь Егор Игнатьевич не помнит, когда он впервые встретился с Мишкой или услышал о нем. Совершенно не помнит, хотя те далекие годы вспоминаются ему с недавних пор яснее, четче, чем, скажем, то, что было лет двадцать назад.…

Мать суетливо развязала узелок с остатками от их обеда. Егор спросил у Николая:

— Давно дома?

— Третий день.

— Чиркуна встречал?

— Не видел… если б встретил…

— Оставь его мне…

— Пудяков заходил… Я сказал, что в Шапкино у однополчанина скрывался…

— А он?

— Знаем, говорить, твоих однополчан…

— Ты совсем? — сел Егор под телегу к еде. — Иль на время?

— Совсем! Хватит, побегал и ладно, — быстро ответила Любаша.

— Пока не трогают, зачем скрываться? — сказал Николай.

— Не вмешивайся ни во что, и не тронуть, — буркнула мать. Она, довольная, радостная, слушала сыновей.

— А Антонов отпустил или сбег?

— Как сказать. Потрепали нас под Курдюками. Кто куда разбеглись. А я домой…

— Под Курдюками? — быстро спросил Егор. — В Каширке?

— Там… А чо?.. Это ты не там ли получил? — указал Николай на забинтованную голову.

— За пулеметом то не ты ли сидел? — усмехнулся Егор.

— Я! — ахнул Николай.

— Что ж ты брата родного не узнал?

— Ох, братуха братуха! — обнял Егора Николай.

— Эт чаво жа? — глядела на них мать. — Эт вы друг в дружку стреляли. Ах, убивцы!

— Да мы шуткуем, мам, — засмеялся Егор, с холодком в груди представляя, что было бы, если бы он доскакал до пулеметчика и узнал родного брата.

….

Через неделю Анохина перевели в Мучкап, в небольшой поселок в двадцати километрах от Масловки, назначили начальником районного Управления НКВД. Вскоре арест забылся, растаял, словно нехорошее ночное видение под солнечным светом, вновь установились счастливые дни. На этот раз ненадолго, всего на несколько месяцев.…

Анохин сидел за своим столом, помнится, что то писал, кажется, отчет какой то, услышал, как открылась дверь, но головы не поднял сразу, торопился дописать какую то мысль, решил, что вошел кто то из сотрудников отдела, а когда поднял голову, вздрогнул от неожиданности, напрягся, увидев, что к нему уверенным шагом идет Михаил Трофимович Чиркунов.

— Здорово! — быстро бросил он и сел на стул. — Вижу, не ожидал!

Одет он был в гражданскую одежду: потрепанная курточка, кепка со сломанным козырьком, кирзовые сапоги. Можно легко принять за деревенского мужика, бригадира какого нибудь колхоза.

— Времени у меня совсем нету, — заговорил он сразу о деле. — Я сейчас в Уварове нахожусь, в командировке, еду в Масловку отца старика проведать, да сделал крюк, заскочил к тебе. Шофер со мной —   мучкапский  рожак, я его специально взял, намекнул, что он может мамашу папашу увидеть, подарок передать. Он сейчас у них, а я — к тебе! Никто об этом не знает, ни он, ни кто другой. — Анохин слушал, не понимал пока, куда клонит, к чему все это говорит ему Чиркунов, но тревога все сильнее овладевала им: из за пустяка Мишка не приехал бы. — Дело в том… Может, ты уже знаешь, Маркелин арестован…

— Не слышал пока…

— Вчера арестован, и сразу его на допрос, к Курбатову… Маркелин запираться не стал, пыток испугался, знал, что его ожидает, дал показания о подпольной троцкистской организации, в которой мотор и самый активный член — ты! Он признал, что даже побаивался тебя, что ты на особом счету был в Центре, в Москве. Вспомнил все, что враг народа Тухачевский тебя шашкой именной отметил, что ты у Антонова правой рукой был…

— Левым пальцем, — ухмыльнулся тяжко Анохин.

— Многое наговорил… Получилось, ты замаскированный враг еще с гражданской войны.. Сегодня Курбатов к прокурору пойдет, ордер на твой арест брать. Либо этой ночью, либо завтра жди гостей. — Чиркунов замолчал.

Егор заметил в его глазах хорошо спрятанный блеск победителя.

— Ты радоваться должен, — горько осклабился он. — Почему же предупредить решил? Да еще с такой конспирацией… Ведь это ты меня весной упечь хотел, анонимку настрочил?

Ничто не дрогнуло в лице Михаила Трофимовича, не опустил он, не отвел глаз, смотрел уверенно и ответил уверенно:

— Я… Кто тебе это доложил? Маркелин? Это когда вы с ним шептались в комнате дознания? Почему он тогда отпустил тебя? Иль вправду у вас троцкистская организация? Кстати, то, что он выпустил тебя, тоже ловко в строку ляжет…

— Не ты ли Маркелина в камеру отправил, чтоб место его занять?

— Не я… Безгрешен на этот раз. Там решено, — глянул Чиркунов вверх. — В Тамбове некому на такое решаться. И место его мне не светит ни при каких раскладах… Мотива нет у меня убирать Маркелина, а упечь тебя, у меня мотив весомый, и ты это знаешь!

— Так зачем же тогда приехал? Порадоваться? Вестником смерти?

— Нет, не угадал, иной мотив привел меня к тебе, — ощерился Михаил Трофимович.

— Какой же?

— Жалость!

Анохин не удержался, хохотнул:

— Неужто жалость? Неужто стареешь, сентиментальным становишься?

— Да да, жалость, но не к тебе, а к матери моего сына… не тебе мне рассказывать, куда деваются члены семьи врага народа, если они публично не отказываются, не осуждают, не проклинают своих мужей, отцов… Как ты думаешь, осудит ли тебя Настя?

— За что?

— Ну вот… через месяц, а может и раньше, она окажется неподалеку от тебя, но толстые стены и высокие колючие заборы не дадут вам свидеться. Не забывай, она дочь сосланного на Соловки попа. Ты хочешь ей такой участи?

— Я давно хотел узнать, почему ты не защитил, не спас тестя? Или сам способствовал?

— Как я его мог спасти? Язык отрезать? Чтоб он не мог на каждом углу хулить Советскую власть, которая для него всегда была бесовской…

— А ты — главным бесом! — не удержался, поддел Анохин, вспомнив, как куражился Мишка над попом Александром, пытался его распять.

— Мы отвлеклись. У меня времени нет. Я не хочу, чтобы кто то меня видел здесь, не хочу, чтобы даже шофер знал, что я у тебя был, — перебил, быстро заговорил Михаил Трофимович. — Ты хочешь спасти Настю или нет? Если хочешь, чтоб ее не тронули, быстро, сейчас же собирай ее и на поезд, в Моршанск, к матери!

— И там найдут…

— Там я о ней позабочусь.

— Позаботишься? Ты?

— Да, я о ней позабочусь! — выделяя каждое слово, твердо ответил Чиркунов.

— Ясно, ясно, — глухо, очень глухо прошептал Егор. Он чувствовал себя загнанным в угол. Чтобы спасти Настю, видел он один выход — застрелиться.

Они умолкли на некоторое время.

— Вздумаешь застрелиться, — словно прочитал его мысли Чиркунов, — Настю все равно в покое не оставят…

— А что же делать?

— Выход есть: Настю в Моршанск, а ты в бега!

— Куда?

— Куда подальше.

— Розыск у нас хорошо работает, с моими документами через день заметут.

— Подумал я и об этом… Держи документы на имя Иванова Сергея Ивановича, — протянул Чиркунов паспорт и военный билет, — а дальше думай своей головой…

Егор взял документы, осмотрел. Они были настоящие, для НКВД сделать любые документы не составляло труда. Осмотрел и поднял глаза на Чиркунова, вздохнул тяжко:

— Делать нечего…

Михаил Трофимович быстро, удовлетворенно поднялся, проговорил:

— Действуй немедля! — у двери обернулся, кинул с иронией: — Хоть бы поблагодарил! Не в первый раз спасаю!

— Жив буду, свечку в церкви поставлю… за твое здравие…

— Ну ну…

Они не догадывались, что встретятся в следующий раз почти через двадцать лет.

….

В пятидесятом году его нестерпимо потянуло в Масловку, нестерпимо хотелось узнать о Настеньке: где она? Что с ней? Все острее и острее томили воспоминания о ней, его касаточке, о счастливых солнечных днях. Как жила она эти годы? Как перенесла войну? Ничего не знал он ни о матери, ни о брате Ванятке. Живы ли они? Знал, что брата раскулачили в тридцатом году, что жена его умерла по дороге в Казахстан, что вернулся он из ссылки с дочерью Дуняшкой, жил в родительском доме с матерью, работал в колхозе. Частенько навещал их Егор, когда жил в Мучкапе.

В Масловке, казалось, ничего не изменилось за эти тяжкие годы! Такие же низкие избы с серыми соломенными крышами, плетеные катухи. Появились землянки, раньше их не было. Но это только внешне. Много молодых мужиков поубавилось, много вдов, сирот появилось. Не стало матери: умерла в голодном сорок седьмом. Не было в живых и брата Ванятки, Ивана Игнатьевича. Убили его в Масловке совсем недавно. Но самой большой ошеломляющей новостью было то, что Настенька живет здесь, в деревне, работает учительницей в школе. Муж ее, Чиркунов Михаил, года три уже в лагере сидит: ни слуху о нем ни духу. Все это ему рассказала Дуняшка, племянница его, которая жила с годовалым сыном Петей в отцовской избе, рассказала плача, всхлипывая, то и дело успокаивая сына, который, глядя на нее, тоже принимался громко плакать. Петя до странности был похож на Ваню Гансика. Такой же беленький, курносый, кареглазый, с такими же нежными, как пух, белокурыми волосами. До слез щемило сердце у Егора, когда он прикасался своей шершавой ладонью к теплой голове внучатого племянника, представляя, что ласкает своего сына.